К 60-летию Победы

МУЖСКАЯ ДОЛЯ

ИЗ ЗАПИСОК ФРОНТОВИКА-ОКОПНИКА

Об авторе:
Степан Емельянович Згорышев, участник Великой Отечественной войны, ветеран педагогического труда.

Он родился в 1925 году на Алтае, работал в колхозе с 14 лет, в 17 лет был призван в армию. Воевал на 3-м Белорусском и 1-м Украинском фронтах, был ранен. Участвовал во взятии Берлина, войну закончил в Чехословакии.

После армии четверть века работал в школах Благовещенского района учителем, завучем. Живет в селе Глядень-1 Благовещенского района, автор военных рассказов, соавтор повести "Печальный долг". Предлагаемая публикация - газетный вариант документальной повести Степана Згорышева "Мужская доля", изданной недавно.

МАРШЕВИКИ

Запасной полк - это военная учебка с полуголодным солдатским существованием, опостылевшей бестолковой муштрой усердных наставников, накрепко окопавшихся в глубоком тылу.

А маршевики - это воины, направляющиеся на фронт после окончания службы в запасном полку. Они одеты во все новенькое. Из прошлой жизни у них только содержимое вещмешка: письма от родных, фотографии, теплые носки, связанные руками матери, носовые платки от девушек и кисет с махоркой. Это - самые дорогие вещички солдата, с которыми он не расстается в окопах, госпиталях, при переформированиях. Настроение у маршевиков выше среднего от дорожной свободы и ощущения, что едут защищать Родину.

Из впечатлений поездки: бедняцкий набор снеди на перронах и женщины, машущие руками вслед уходящему поезду. Они почему-то обреченно смотрят на солдатиков, как будто знают наперед их нелегкие фронтовые судьбы. А их грустные взмахи рукой - словно прощание.

По мере приближения к западу в вагонах стихают разговоры. Давит предчувствие неотвратимой опасности. Это еще не страх, а только зарождающаяся боязнь чего-то. Но она уже засела под сердцем. Двойственные чувства оставляют встречи с санитарными поездами: сострадание к чужому увечью смешивается с мальчишеской завистью к героям, получившим свои отметины, которыми потом, после войны, можно будет гордиться.

Наконец кончилась дорожная свобода. Солдатами снова командуют, куда-то ведут. Привычная необходимость подчиняться. Ни одной мысли в голове, только инстинкты: не отстать от строя, не затеряться в болотной темноте. Долго идут в темноте. После приглушенной команды "привал" падают на грязную землю и сразу же засыпают.

Солдат проснулся от резкой боли в боку. Встал, размялся. Сквозь предрассветную мглу видны деревья могучего прежде леса, а теперь опустошенно дикого, изрытого траншеями, воронками с изувеченными и нагроможденными деревьями. Нет здесь птиц, зверушек, даже муравьев.

Недалеко от воина из земли виднеется что-то знакомое. Подошел ближе - да это же валенок! Ткнул его ногой, ниже голенища увидел бледную зелень ватных солдатских брюк. Поразила догадка: да это ж нога человека! Он был убит зимой, поднявшись из траншеи на бруствер, пролежал там до весны, талые воды смыли труп вместе с почвой головой вниз, затянули глиной. Подумалось: а что, если он был ранен, долго ожидал помощи, замерз...

Штабной писарь сообщил родным погибшего, что тот пропал без вести. Дома будут вечно томиться в тоске и горечи, не веря в эту безвестность, и бесконечно, безнадежно ждать...

Страшно стало молодому фронтовику. Даже не смерти, а такой вот безвестности. Недаром же говорят, что на миру и смерть красна.

ПЕРВЫЙ БОЙ

Вечером в землянке новый командир пулеметного расчета знакомился с однополчанами.

Сафроныч оказался земляком, с Алтая, из таежных мест. Прежнее колхозное житье характеризовал так: "Люди поначалу работали хорошо, по давней привычке. А потом стали кое-как: платы ж почти никакой не было, работали за "палочки". Сафроныч - первый номер расчета, к тому же трижды ранен. Кубанский казак и бывший моряк Кузьма - тоже фронтовик. Поразила его история: во время раскулачивания деда расстреляли как заложника, семья подалась к Черному морю. По дороге от тифа умерли мать и младший брат. А Кузьма с отцом прибились к рыбацкой артели. Отец погиб еще в начале войны.

Кузьма так говорил: "Конечно, обидно за издевку над семьей. Но Родину защищать буду, это ж совсем другое дело".

Сеня - тихий колхозник из Калужской области - оказался сметливым и сильным. А Устымчук - из Западной Украины, щуплый и хитрый проныра. Но он, кажется, искренне недоумевал, зачем людей загонять в колхоз, отбирать у них землю, когда они и так живут хорошо.

"Киношный" пулемет "Максим" оказался тяжелой ношей - 66 килограммов, если на катках, а в станке - 32. Даже в разобранном виде пятерке расчета его переноска дается нелегко. Болят плечи, хотя на плечи подкладывают пилотку, набитую травой.

... Перед наступлением подняли по тревоге. Накануне марша провели митинг. Узкоплечий, горбоносый и картавенький политрук призывал отомстить за смерть наших бойцов. Он размахивал руками, показывая, куда надо идти. Кузьма не вытерпел:

- Поглядите, какие у него руки белые. Такими не копают окопы. И учит нас, что нам делать. Будто мы сами не знаем, куда идти. Мы-то пойдем, а он...

Сафроныч покачал головой:

- Дурак ты, казак. Язык до Колымы доведет...

Потом перед строем конвоиры вывели щуплого солдатика в шинели нараспашку, без погон, ремня и обмоток. Из приговора было не ясно, драпанул ли тот с передовой, или болтнул чего лишнего. Но наказание сурово: штрафная рота до искупления вины кровью. Но солдатам подумалось, что не сытые судьи в новых плащ-накидках должны судить однополчанина, а они сами. Стыда бы и раскаяния было больше. И солдатик бы быстрее исправился.

После ночного броска на передовую пулеметному расчету указал диспозицию лейтенант Арбузов. "Ваньку-взводного" отличает от других офицеров то, что у него гимнастерка грязная спереди, потому что он по-пластунски ползает вместе с бойцами. "Наблюдайте за противником, засекайте огневые точки. Когда батальон пойдет в атаку, нам приказано поддержать огнем вторую роту. Следите за сигналом..."

После того как в небо взвилась красная ракета, успели пострелять Сафроныч, командир расчета и даже подносчик патронов Сеня. Однако быстро пришла пора отходить на запасную позицию. Неприятель уже засек расчет и начал минометный обстрел. Вон уже на щитке пулемета свежая царапина, а вокруг разрывы.

У фрицев удалось отбить только две траншеи. В некоторых местах окопы отстоят не более пятидесяти метров друг от друга, даже слышна немецкая речь. И хотя можно докинуть гранату во вражескую траншею, этого не делают, потому что потом противник не даст покоя новыми обстрелами.

Приказ атаки. "Максим" сейчас бесполезен, еще своих подстрелишь. Бойцы взбираются на брустверы, бегут. Впереди командира расчета драпает невысокий коротконогий немецкий солдат. Бежит быстро. Виднеется красная полоска шеи между каской и воротником мундира. Его можно подстрелить, но лучше сразить штыком. Смущает одно: колоть в спину - дело бесславное. Надо догнать, окликнуть, пусть встретит смерть грудью.

Немец уже добежал до широкой траншеи, приготовился перемахнуть через нее. И тут командир пулеметного расчета увидел у бруствера черную дырочку нацеленной на него винтовки. Толстяк случайно толкнул эту винтовку, пуля взвизгнула у самого уха атакующего. Внизу - крутолобая каска, суетные движения руки, передергивающей затвор. Быстро перехватывает свою винтовку прикладом вверх и наносит удар противнику - в плечо, возле шеи. Раздается страшный крик, тело на штыке обвисает, тянет за собой...

Воина, убившего первого врага, бросает то в жар, то в холод. Во рту сделалось сухо, руки ослабли. На душе мерзостно, гадко. Хочется бросить винтовку и взять другую, вон их сколько валяется возле убитых солдат.

ЧУЖОЕ СЕМЯ

Привал возле деревушки в лесу. Все дома в ней сгорели, лишь кое-где виднеются землянки да крыши уцелевших сараев. К воинам подошел старик с белой бородой и белыми же редкими волосами. Пригласили его пообедать, тот не отказался. Повеселел, пошел домой, принес невод. За дедом-рыбаком трусил маленький мальчонка в старенькой рубашонке и ветхих штанишках. Лицом он был бел, а волосы рыжеватые.

Уха получилась знатная. Старику и мальчику налили ухи в один котелок. Дед угощал мальца лучшими кусочками, иногда утирая его нос. А когда старшина поднес деду пайковую стопку спирта, тот повеселел, стал рассказывать, как жили под немцем, жалел сынов, погибших в партизанах во время подрыва моста.

- А старший мой служит в армии, вместе с вами воюет. Оленич прозывается. Не доводилось кому встретиться? Где там, народу тьма...

Дед поправил на мальчишке одежку, вздохнул:

- Сын служит, а дома беда. Большая беда. Вот она, рядом сидит, -и старик положил загорелую руку на рыженькую голову внука. -Такое горе, что вовек не расхлебать...

Пришли немцы к зиме. Стали на постой. Зажили как хозяева, мерзавцы. Сожрали все съестное. Принесет немец курицу, бросит на пол, прокаркает: "Шнель, матка!" Старуха и варит. А что поделаешь? Неволя.

Ушел я однажды дровишек набрать в лес. Сноху немцы заставили пол мыть у них. А они, подлецы... Ох, братцы... Услыхала старуха, будто сноха крикнула. Бросилась в защиту. Там немцы сноху сильничают. Старуху отбил немец пинком в бок, та и присела у порога.

Прихожу домой, а старуха стонет, сноха ревет и волосы на себе рвет. Еле толку добился. Гнев меня одолел, а что сделаешь, когда вся семья на мне, погубишь ее.

Старуха скоро умерла. Сноха лицом почернела. Немцы ушли, а у нас все равно как в могиле. Настрадалась она, бедная, и я с ней горюю.

- Рожу вам дитя, да семя чужое, - говорит она. - Что вы скажете?

- Все от Бога, - отвечаю. - Ты не виновата.

- А Михась виноват, что я ему чужое дитя поднесу? - бросилась на кровать и рыдает. Пыталась сделать и плохое над собой, да я доглядывал зорко.

А тут весть пришла от партизан, что сыны погибли, Игнат и Матвей. Две недели я в беспамятстве пролежал. Сноха выходила. Потом родился у Марийки сын. Чужое семя. Да ведь невинная душа, внук он мне, и все! Марийка поначалу смотреть на него не хотела. На коленях ее просил не губить ни его, ни себя. Послушала. Успокоилась малость. А пришли наши, опять затосковала, сникла, сумная ходит.

Нынешней весной при своем отступе опять зашли в деревню немцы, человек шесть. Увидела их Марийка, схватила топор, притаилась в сенях. Насилу упросил: куда на шестерых с топором. Послушалась, но вечером поманила меня из хаты. Вышел я с внуком. Она приперла дверь покрепче и зажгла припасенную солому. Немцам капут. Другие уже в отместку всю деревню спалили. Пострадали люди, но никто нас не укорил, понимали.

Степан ЗГОРЫШЕВ, участник Великой Отечественной войны

Подготовил Анатолий МУРАВЛЕВ, фото Сергея БАШЛЫЧЕВА.

03 декабря 2004г.

МУЖСКАЯ ДОЛЯ

ИЗ ЗАПИСОК ФРОНТОВИКА-ОКОПНИКА

МАРШЕВИКИ

ПЕРВЫЙ БОЙ

ЧУЖОЕ СЕМЯ

АРХИВ за 2009г.

АРХИВ за 2008г.

АРХИВ за 2007г.

АРХИВ за 2006г.

АРХИВ за 2005г.

АРХИВ за 2004г.

АРХИВ за 2003г.

АРХИВ за 2002г.

АРХИВ за 2001г.