Память

ВЗДОХ

Виктор Петрович Астафьев не единожды бывал на Алтае. Чаще всего он приезжал на Шукшинские чтения, но и не только на них. Ему нравилась наша природа, наши люди. Здесь живет его фронтовой друг Петр Герасимович Николаенко - в Кытмановском районе. Он дружески был расположен к писателю Георгию Егорову, ценил поэтический дар Леонида Мерзликина, отличал сердечным вниманием Евгения Гущина, священника Михаила Капранова с матушкой Галиной и других. В последние годы его всерьез интересовали старообрядцы, их быт и бытие, он постоянно загадывал приехать на Алтай на подольше, побывать в старообрядческих селах. Но мешали частые недомогания, поездки этой не случилось и теперь уже не случится: в ночь на 29 ноября 2001 года сердце Виктора Петровича Астафьева остановилось. Те же, кому посчастливилось общаться, пусть коротко, с ним во время тех его приездов, надолго это запомнят - навсегда: позабыть такого человека нельзя.

1

Я возвращался с похорон Виктора Петровича Астафьева.
В тамбуре скорого поезда "Лена-Москва" лежал горкой снег с одного боку - намело по дороге, еще до Красноярска; холодом пронимало курящую душу, а в купе было душно, как в разморенной июльской тайге. Уже полночь обнимала поезд, убаюкивала, ушептывала - и не засыпалось: смутно было внутри, сиро, безотзывно.

В пути я занемог.
И все бежит, кружит мой сон
По выжженным лугам.

Это Басе, великий Басе, национальный японский поэт, лирик и философ. 17-й век... Так близко, так родственно.

И вроде вслепую вспомнилось, ненароком, нечаянно, да все нечаянное - зрячее, неуклонимое, чаянное.

Виктор Петрович нежно любил поэзию, тонко ее чувствовал, отдавал ей первенство перед прозой, знал поэтов Запада и Востока, а уж своих, кровных, расейских - и говорить нечего.

В первое мое быванье в Овсянке, лет пятнадцать примерно назад, когда никто не мешал разговору вдвоем - говорил, конечно, Виктор Петрович, а я, и так-то не любитель говорить, тут вовсе "звука не ронял" - только бы наслушаться досыта! Но повернулся сюжет на поэзию, что неудивительно: Виктор Петрович часто в разговорах выводил к стихам и поэтам, к их судьбам, к тому, что выговорено русской пословицей: певчая птица прежде погибает... Удивительно, что почему-то вспомнили посреди деревенского раннего лета японцев стародавних, китайскую пейзажную лирику почему-то, и, осмелев, я прочитал несколько миниатюр Басе, которого любил из всех отдельно, - хокку пять, может, шесть, что зацепились, чудом удержались в моей дырявой памяти... Читая, не зрением увидел - кожей услышал, как заволновался Виктор Петрович, откликаясь на Басе.

И все бежит, кружит мой сон
По выжженным лугам...

Можно, частью, привыкнуть к расставаниям насовсем - так много выжжено дорогих полян и лугов за минувшее страшное десятилетие, так часто случались расставания. Но невозможно привыкнуть к этой острой тайне - мгновенному переходу человека из живого общения в область воспоминания.

...В тот раз мы прилетели в Красноярск с фронтовым другом Виктора Петровича, с любезным его сердцу Петром Герасимовичем Николаенко, о котором он так часто, так вкусно и выразительно рассказывал, и Виктор Петрович загодя, по телефону, наказывал мне, чтоб я следил, не отпускал от себя в городе и в аэропорту Петра Герасимовича, а то он парнишка деревенский, потеряется, неровен час, среди бойкого люда, затюкают его (эту громаду человеческую, с плечами богатырскими, с ладонями, в раскрыле не меньше деревянной лопаты, какой отгребают снег в ограде и от ворот), а уж в красноярском аэропорту Виктор Петрович нас встретит. Долетели мы хорошо, быстро, и пока я озирался, выглядывая характерную астафьевскую фигуру, смиренный житель алтайской глубинки уже трубно кликал меня и махал своим мельничным крылом от какой-то машины. Оказалось, он успел договориться со случайным шофером, и нас тут же домчат до города за умеренную плату.

Слава Богу, на мое успокоение подоспел Виктор Петрович. Мы сначала заехали в Академгородок, повидались с Марией Семеновной, опрокинули по рюмке со встречей и отправились втроем и Овсянку. По пути завернули на базар, набрали всякой зелени - сам Виктор Петрович набрал, не давая нам шевельнуть свои карманы, а когда это все перемыли и выложили на кухонный столик в Овсянке, я не утерпел:

- Виктор Петрович, мы к еде-то ничего не взяли, укажите, где тут у вас магазин, я махом слетаю...

- Ты чо ж, Володя, думашь, если Марья Семеновна с меня глаз не спущщат, так я уже ни к чему не способный?

Он, принагнувшись, ловко запустил руку в просвет между стеной и кухонным столиком, наугад и сразу вытащил целехонькую бутылку коньяка. Вот так, за коньяком, мы и попали в средневековье, сразу в Японию и в Китай. Петр Герасимович не встревал в разговор, бродил туда-сюда, тесня и без того невеликое пространство комнат, то за дверь выбредал, в ограду, то являлся обратно. Взбодренный коньяком, я еще сказал Виктору Петровичу, что мне чудится сходство между ним и Басе (а так оно и есть), только в слова не могу поймать, в определенье. Он полузасмеялся своим легким выразительным смехом: "Ну давай, лови, потом скажешь, чо поймашь..."

Раньше не сказал, теперь вовсе не скажу: русская литература выронила из своих рук царь-перо.

2

Хоронили Виктора Петровича в первый день календарной зимы. С утра в Красноярске сыпал снежок, было в общем терпимо, минус двенадцать на термометре - что это для Сибири? Терпимо, но прознабливало, особенно вблизи Енисея. А сыплющийся с неба снег значил, по народному верованию, что ушел из жизни хороший человек и природа оплакивает его.

Человек ушел прекрасный, но ничего теперь про это я говорить не буду: есть кому сказать лучше меня. А я напомню его слова о Есенине, с тою же справедливою полнотой относящиеся к нему самому:

"...Нету его, сиротинки горемышной. Лишь душа светлая витает над Россией и тревожит, тревожит нас вечной грустью. А нам все объясняют и втолковывают, что он ни в чем не виноват и наш-де он. Уже и сами судьи, определявшие, кто "наш" и "не наш", сделались "не нашими", вычеркнуты из памяти людской, песнь, звук, грусть поэта навечно с нами, а нам все объясняют и объясняют необъяснимое, непостижимое, потому что он - "не наш" и "не ваш", он - Богово дитя, он Богом и взят на небеса, ибо Богу и самому хорошие и светлые души нужны, вот он и пропалывает людской огород - глянешь окрест: татарники одни да лопухи, и на опустелой земле горючая трава да дремучие бурьянники прут вверх, трясут красными головами, кричат о себе, колются, семенем сорным, липучим сорят..."

Горько, что не осталось теперь всегда приберегаемой в себе возможности: сорваться как-нибудь в одночасье и рывком прибежать в Красноярск, побыть около, послушать, порадоваться. Вот прибежал рывком, но уже на прощальную встречу, на последний поклон.

Место для гражданской панихиды отведено было в краеведческом музее, с 10 до 12 часов дня. Я пришел к музею пораньше, но уже от загражденного сторожем сходного крыльца вдоль по берегу Енисея стояла длинная очередь, уходя под мост и там заворачиваясь. Люди стояли терпеливо, смиренно снося пробирающую до костей знобкость. Рядом, нараспашку откинув опущенные белым мехом берега, широкой траурной лентой лился любимый его Енисей. "Течет и течет", - подумалось отдаленно. И жгуче захотелось, чтоб остановился - пусть на мгновенье, но задержался, встал, как вкопанный...

Нет, не встал, не задержался - течет и течет.

Народу все время много: в Красноярске у музея, в Овсянке - возле дома его и возле церкви, где отпевали, на кладбище... Ни к Марии Семеновне не подступиться, ни к могиле толком не подойти. Только и удалось побыть вблизи, когда стоял в почетном карауле у гроба, "смотря со вниманьем мертвому прямо в глаза; были закрыты глаза..." Какая удивительная ясность нисходит на лицо человеческое, когда отойдет от него суета мирская и остановится над ним земное время! Господь ли, мальчик ли в белой рубашке прошел рядом и овеял его своим чистым дыханием?

3

Как он печален, наш мир! -

доносится вздох Басе из глубины времени. И совсем еще рядом, еще не отлетевший в запредельность, колеблемый живой интонацией, звучит голос Виктора Петровича: "Планета человеку дана была Богом замечательная, цветущая, спокойная, населенная прекрасными птицами, украшенная цветами, покрытая зелеными травами и лесами. В помощь человеку явились животные, звери, рыбы, и сам человек задуман был прекрасно, да поддался искушениям жить не по закону Божьему, а по велению сатаны.

Много бед принес себе и земле расхристанный человек, многое уже в нем и на земле не восстановить и даже не поправить, но гении человечества, лучшие умы и сыны земли доказали, на что способен человек, как велик он в деяниях созидательных и какой он варвар и безобразник, когда в безумии разрушает мир земной, его богатства и достижения, разрушаясь при этом и сам.

Только в мирном объединении, только в смирении взбаламученной и уже усталой от мучений души человека, в стремлении его к свету, к разуму - спасение, и надо, надо торопиться нам, ведь на краю пропасти стоим. Устоим ли? Удержимся ли?.."

Сороковой день по смерти Виктора Петровича совпал с Рождеством Христовым. Непростое совпадение, но ничего придумывать не надо, скажут мне: так сошлось случайно. Конечно, конечно. Только ведь, повторюсь, ничего случайного не бывает.

...Ровно через две недели после Виктора Петровича я хоронил отца. Снова ехал, теперь в другую сторону, в Бийск, смотрел в окно автобусное; снова гроб, снова кладбище...

И все бежит, кружит мой сон...

Перебираю старые фотографии, где мама, отец, родные, где друзья юности и срединных лет... До времени выжженные поляны, выкошенные луга... Смотрю надписи, оставленные рукой Виктора Петровича на подаренных им книгах. Вот последняя, на пятнадцатитомнике его сочинений: "Дорогой Володя! Это тебе и память об Овсянке и обо мне... - может быть, в этой жизни больше не придется встретиться - вот я и тороплюсь..."

И все бежит, кружит мой сон...

Владимир БАШУНОВ.

На снимке: В. Астафьев с внучкой в Сростках (1992 год).

22 января 2002г.

ВЗДОХ

1

2

3

АРХИВ за 2009г.

АРХИВ за 2008г.

АРХИВ за 2007г.

АРХИВ за 2006г.

АРХИВ за 2005г.

АРХИВ за 2004г.

АРХИВ за 2003г.

АРХИВ за 2002г.

АРХИВ за 2001г.